ЦИКЛ РАССКАЗОВ. Автор Тамара Зуева
 

цикл рассказов

 

автор   Тамара Зуева

 

 



Пожизненно влюблённым  посвящаю…

 

 

Солнце настойчиво рвётся в уютную, сверкающую чистотой от неутомимых рук хозяйки, комнату. Ласковые лучи согревают его. Нет, скорее, её, лежащую рядом, на полу ­ вечного стража  его здоровья. Стараясь хоть на время отбиться от ежедневных переживаний, женщина не спускает глаз с больного, сразу готовая подняться по его первому зову. Второе десятилетие  она  борется за жизнь мужа. 

Костлявая обходит дальней стороной смелых, умеющих любить, косясь в их сторону.  Её посланники поселились здесь уже давно, ещё пятнадцать лет назад, не церемонясь, беспардонно, с полным комплектом болезней: с инфарктами, инсультами, диабетом. Муж, некогда слывший  богатырём и красавцем – настоящим Адонисом ­ уже перенёс семь инсультов, но жена… Её нежность и любовь, забота о нём днём и ночью не отпускают  его в царство мёртвых. Его Сонечка, его верная Афродита вдыхала в него свою веру, умоляя не покидать её. Адонисом и Афродитой их, смеясь, называла младшая Сонина сестрёнка. Рассказывая о прекрасном юноше Адонисе и  двух богинях, любящих его, Афродите и Персефоне, она всегда знала цену настоящей, сильной любви  старшей  сестры к своему мужу. В древне ­ греческом мифе Афродита и Персефона не хотели расставаться с предметом их страсти,  прекрасным Адонисом, и посему юноша по велению Зевса должен был проводить одну часть года у одной, в царстве мёртвых, а другую его часть на земле, у Афродиты. Адонис­Лёва безгранично любил  свою лучистую Афродиту­Софью, не подозревая о коварной Персефоне. Но, нет, Соня  не отпустит  его  в её  цепкие ледяные руки;  им с любимым ещё посветит милое солнышко, попоют  свои  ухарские песни бесшабашные ветры с бешеными  плясками на дальневосточных просторах. Огромные,  голубые,  как ясное небо в полдень, подсиненное  васильковыми облаками, глаза, благодарно смотрят на свою верную и единственную любимую. Что  они  видят? Милосердие, сострадание, покой, царящий вокруг, иногда нарушенный родными, шумными голосами детей и внуков? А, быть может, в этой пополневшей хлопотунье, то смеющейся, то плачущей украдкой, он видит кудрявую девочку семнадцати лет и с ней юного себя?!  Как это было давно. Но было, было…

Он, Лёвка, пожалуй, был самым завидным пареньком среди всего молодого мужского поколения потенциальных ухажёров и выделялся высоким ростом, синими смеющимися глазами, вечно живущей застенчивой улыбкой на милом и в то же время мужественном лице, надо лбом которого веселился слегка волнистый  пшеничный чуб. Сюда Лев переехал с отцом, мачехой и сестрёнкой Алёной, на год помладше его. А в родных краях, к большому сожалению ребятишек, да и к печали отца, они расстались со старшей сестрой Зиной, простой, милой, бескорыстной. Она была уже  замужем и срываться с насиженного места никак не хотела, а главное, своё   любимое чёрное море она не променяла бы ни на какую новую райскую жизнь, да и мама там, на «небесах», всегда будет ждать родных в родительский день,  улыбаясь с траурной  кладбищенской фотографии. Оставив родную Зину, яблоки и груши, абрикосы и сладкие сливы с томными тёплыми вечерами в богатом Краснодарском Крае, уехавшие чуть ли не купались в глубоких амурских  снегах. При этом всегда вспоминали пенное шумное море, которое все время маминым голосом звало к себе высокой, поющей волной. А тут, с хлёсткими неуёмными ветрами, в местах с переменчивым климатом, подрастая, заждалась его весёлая хохотушка ­ Соня, имя которой совсем не соответствовало огневому характеру его обладательницы. Её сильный, высокий, какой­то хрустальный голос  был на редкость богатым и мелодичным, за что девчонке  прочили карьеру артистки, потому что она пела, как самая настоящая певица. Певица и плясала всем на зависть, дробно выбивая каблучками очередную плясовую. В тот незабываемый звёздный вечер с туманным дыханием, искрящимся, как бисер, хрустящим снегом, последним днём морозного  декабря, заводской клуб еле вмещал  собирающуюся молодёжь. Девчата, в предвкушении долгожданных танцев, торопились поскорее расстаться со своими старенькими пальто, прихорашивались у маленького в крапинку, от времени помутневшего зеркала и «улетали» в вихре гремевшей музыки, сближающей девчат и парней на видавшей виды танцплощадке. И вдруг, так случилось, что совсем неожиданно для Сони, она  уже  неслась в объятьях того самого мечтательного и такого видного парня, который летел вместе с ней в ритмах задушевного вальса, утонув навеки в её  задорных,  крыжовничьих  глазах. Теряясь в высоте его роста,  не доставая  широких плеч, она кружилась и кружилась, кружилась от счастья её голова,  всё вместе с ними  мчалось и радужно светилось вокруг: смех, шутки, весёлые лица, и хотелось, чтобы  чарующие звуки старого вальса бесконечно лились на счастливую пару. Так, однажды, подхватив Сонечку, сильные руки Лёвки не отпустили больше её от себя. Закончив успешно десятый класс, Соня уже была не Булавиной, а Горденко Софьей Тимофеевной. Проводив со слезами Лёвушку  в Армию, она три года ждала его, выглядывая за калитку, томясь у окна на руках с малышкой, глотая слёзы, напевала, как гимн, как заклинание любимую песню: «Мне не светит солнышко без тебя, звёздочка далёкая, ты моя», забывая о том, что есть другая, полная веселья и забав, жизнь. Встречали они его с дочкой, которая уже бежала навстречу своему сильному и красивому папке, летевшему к ним, как ветер, в гимнастёрке, подобранной ремнём на узкой талии  с играющей на солнце, до блеска начищенной, бляхой  и, залихватски заломленной фуражке, гордо увенчивающей  высокую, стройную фигуру демобилизованного. Синие, как небо, глаза  дочурки  смеялись, по­отцовски, весело. Она, непринуждённо раскинув ручонки, топала навстречу своему родному и совсем еще незнакомому отцу, но, как потом окажется, самому лучшему отцу на свете! Вернулось к Сонечке и её белокурой  дочурке их синеокое счастье. Счастье Горденкиных сновало повсюду! Оно радовало Льва, который  уже заканчивал  техникум, Сонечку, на одни пятёрки освоившую профессию медицинской сестры и работающую патронажной сестрой, счастье «купало» и ласкало в море любви детей. У Лёвы с Соней  к тому времени подрастал сынок Санька, доченька Мила превратилась в чудную красавицу, а Лев и Сонечка никак не могли напиться хмельным счастьем! Ни на минуту, ни на час они не покидали друг друга: после работы бежали на речку, мчались собирать грибы, летели в кино, придумывали затеи для детей. Оставляя под присмотром бабушки ребят, отправлялись в увлекательные турне по стране и за рубеж. Лёве  всегда снилась их весёлая станица, бурливое море, молодая и красивая мама, которая рано оставила маленьких Лёву и Алёну без материнской ласки и заботы, улетев на небеса, так, вздыхая, приговаривал  отец  в минуты  невыносимой тоски. Ради маленьких детей после смерти мамы, он как­ то  рано женился и поспешил увезти их и свою душу подальше от боли и печали.  

И вот сбылась заветная Лёвина мечта! Более семи суток добирались Соня и Лёва к его родным берегам, умытых солёной  волной в воздушной  белоснежной пене. Долгожданная встреча с родными была наполнена такой искренностью и теплотой, что Соне казалось, будто она знает их всех целую вечность. Родные поражались их божественному союзу, и Зина от души  радовалась счастью дорого братишки. Постарался, видно, Всемогущий,  соединив их когда­ то навсегда. Он­ то наверняка знал, что только она будет зоркой орлицей летать над ним, случись беде. Только её будут бояться болезни и неприятности, посмев напасть на любимого Лёвушку…

Незаметно подкралось время, когда  вспомнила об Адонисе Персефона, решив забрать возлюбленного у Афродиты. Только не знала она в своём подземном царстве о любви под солнцем, которая рушит смерть и провозглашает  жизнь. Больной чуть слышно прошептал: «Пить…» И тут же тёплые ласковые руки, коснулись его худой щеки, прикладывая к губам драгоценную живительную влагу…  А  где ­то далеко звенела их любимая песня:

 

Пала ночка тёмная на луга,

Где ж ты, ненаглядная, ты моя,

Где ж ты, моя звёздочка, отзовись,

Искоркой далёкою загорись…

 

Её  чуткие  руки поглаживают его руку, лежащую плетью поверх лёгкого пледа. Он закрывает глаза и с благодарностью сжимает в ответ маленькую любимую и верную руку своего  ангела ­хранителя, и вновь издалека доносится та же песня:

 

В небе разливается лунный свет,

А тебя, желанного, нет и нет,

Мне не светит солнышко без тебя,

Звёздочка, далёкая, ты моя…

 

Непроходящая боль разрывает сердце: «Прости,  родная…»,  ­ еле шепчут губы больного. Слеза застыла в уголках глаз Софьиного Адониса.  «Борись…», ­ просит Афродита­Соня, ­ «не поддавайся чарам Персефоны».  Поцеловав  своего Адониса, Афродита спешит на кухню, пора кормить  любимого. Она приготовила ему котлету на пару ­ с диабетом шутки плохи… Лев почти не разговаривает, но о многом говорят его печальные глаза: «Как же я подвёл тебя, моя родная Сонечка, не став до конца той опорой, которой всегда был, и переложил на  тебя заботу и переживания обо мне. Бесконечно люблю и благодарю тебя, моя любовь…»

Родной и глубокий голос баюкает его, уносит в радостные воспоминания, где только он и она, молодые и счастливые, пожизненно влюблённые, крепко держась за руки, плывут по вольной реке жизни, владеющих волшебным искусством вечной, всесильной Любви.

 

P.S. Описывая эту печально­ трогательную, светлую и короткую историю о большой любви, на ум приходят слова Алексея Толстого: « Кажется, прост человек, а придёт беда в большом или малом, и поднимается в нём великая  сила    Человеческая  красота !»

 

 

***

 

 

 

 

 

«Верность, как  и невинность теряется только  раз…»

 

 

Сгущаются  сумерки,  наводя тревогу, вновь  приносят раздирающие  душу переживания  и  какое­то  безразличие к жизни. В купе становится неуютно, мрачно, в вагоне ещё не включают свет, за окном проносятся дворы, подсиненные светом неоновых ламп, мерное постукивание колёс по холодным рельсам добавляют тоски и невыносимого желания  мчаться быстрее поезда, исчезнуть и не возвращаться в этот обманный и непостоянный мир. Милая женщина с располагающим к беседе лицом сроднилась со своей полкой, ни разу не поднявшись, не шелохнувшись, она лежала с застывшими глазами, упёршись ими в верхнюю полку, как на заклании своих умирающих чувств. Попытки соседей по купе заговорить с нею увенчивались оцепенелым молчанием безразличной пассажирки. Старушка, суетливо собирающая ужин для внучки, бросала участливые взгляды на молчаливую соседку, понимая, что крепко видно болит душа­то, коли свет не мил… Подсев к женщине с дребезжащим о подстаканник тонким стаканом, она ласково дотронулась до Анечки. «Выпей чайку­то, милая», ­ сердобольно шептала попутчица, ­ «а то вон и лица­то на тебе нет». Анна поднялась, глаза её, наполненные слезами, светились такой болью и горем, что бабуля, поставив протянутый стакан на столик, отвернулась к окну, еле слышно двигая сухими губами: «Вот беда­то, спаси и помоги, Господи, бедняжке…» Бедняжку звали Аней, Анной Михайловной, по паспорту ей вот только исполнилось пятьдесят лет, но больше сорока ей было не дать: короткая стрижка, весёлые веснушки, шкодливо разбежавшиеся по симпатичному носику, делали её гораздо моложе и очень даже привлекательной. Хлебнув коричневой жидкости с одиноко плавающим тонким кружком лимона и не растаявшей горкой сахара, Аня, поблагодарив  добрую старушку, снова провалилась в горькие воспоминания…

 

 

Ни разу не поднявшись, не шелохнувшись, она лежала с застывшими глазами, упёршись ими в верхнюю полку, как на заклании своих умира­ющих чувств...

 

 

 

Летний, бархатный вечер, последний вечер её счастливой семейной жизни.  Рассыпанные звёзды над их головами делают эту ночь более романтичной  и  ясной. Дача утопает в ярких огнях, полнится весёлыми, громкими голосами подвыпивших гостей, звучит заводная музыка, не дающая усидеть на месте даже самым тихим и не умеющим плясать. Все здесь  родные и близкие и только он, её ненаглядный муж, среди этой шумной компании уже взрослых детей и друзей кажется каким­то чужим и далёким. Вот он также смеётся, старается даже сплясать «барыню», но его глаза ­ они живут в далёком от неё измерении, глубоко параллельном юбилейному дню рождения их хозяина… Ему «стукнуло» 55 лет, да видно хорошо и больно стукнуло ещё и по его седой голове, когда седина в бороду, а бес в ребро… Почему  не раньше?!  Когда не было троих замечательных детей и за плечами не оставалось тридцати счастливых  лет… Почему ещё тогда, в юности, когда вокруг него было столько симпатичных и весёлых девушек, он выбрал её, молоденькую, не успевшую ещё шагнуть дальше родного и школьного порога, Анечку, на пять лет моложе  его, только что закончившую десятый класс, безумно влюбившуюся  в него, сильного, смелого и красивого, безоглядно, на всю жизнь. Его задорный смех она помнит и сейчас, который  теперь не радует, а напротив убивает и отталкивает, как и он сам, любимый муж, вытолкнул Аню из своей жизни, убил её своим безрассудным исчезновением и предательской любовью к неопрятной и какой­то безликой 35­летней женщине. Анюта понимала, что муж погряз в страсти, для которой не существует законов, осуждения общества, ответственности перед семьёй, уважения к памяти, прожитых лет. Загулявших мужиков не удерживают и дети. Увидев их однажды вдвоём, Аня была поражена, что же привлекло его в ней: бесцветные, почти тусклые глаза, неухоженные руки. Над верхней губой чётко, по­мужичьи, росли усы. Раздражали свисающие, некогда обесцвеченные волосы, которые она  гордо отбрасывала назад, но те вновь падали на глаза. Эти глазки блеклыми бусинками испытующе впивались в Аню, а в них светился еле скрытый животный страх. И вот это он предпочёл ей!? Кладовщица с автобазы управляла им, как марионеткой, им­то, никогда не терпевшего подавления своей воли и свободы. Анна Михайловна отвернулась от странного предмета страсти пока ещё своего мужа, не желая встречаться с его поникшим взглядом. Будучи застигнутым врасплох, муж стал почему­то даже ниже ростом, опустив плечи, он пытался спрятаться за узенькими плечами своего кукловода. Она прошла мимо них, высоко подняв голову, убыстряя шаг, она  уходила дальше и дальше, оставляя украденную любовь и унесённые надежды. Завернув в ближайшую улочку, Аня обмякла, прислонившись к шершавому забору, ноги  стали ватными, дрожали руки, сердце готово было выскочить из больной души.

 

 

 

...нагло кричали голо торчащие крючки в прихожей, понуро выглядывали стоптанные любимые тапочки мужа, будто извиняясь за плохой поступок владельца. Укоризненно смеялись, поглядывая на неё, молодые он и она со свадебной фотографии. Изо всех углов ехидно «пялилось» на неё предательство мужа...

 

 

 

 

Неужели он не помнит их весёлые походы, дальние заплывы в местной речушке Завитушке с весёлыми перекатами, с малиновыми зорями  над её  рябистой  поверхностью от  набегавших ветерков. Костры юности согревают Анины воспоминания, увлекая вглубь счастливых лет их семейной жизни. Вот он полный задора с неисчезающей счастливой улыбкой на жизнерадостном лице, с любимыми её ромашками стоит, крепко держа первого сынишку за руку, под окнами родильного дома, встречая Аню и второго появившегося  жарким летом  на свет мальчугана. Рождение озорных мальчишек и долгожданной дочки Аринушки было для них великой радостью, которая с каждым новым детским криком заполняла нежным светом их уютный, ухоженный домик. Незаметно пролетели радостные годы Аниного счастья. Старший сын работает экономистом,  второй ­ врачом,  дочь  скоро получит диплом инженера­строителя, выросли, упорхнув из родных стен, оставили  ласковую свою мамочку на сильные руки отца. Когда же он стал чужим, её любимый? Она двинулась дальше вдоль по переулку к озерку, на котором неизменным декором к сверкающей зеркальной глади живут своей лебединой жизнью изящно­гордые, белоснежные птицы, верные,красивые и, в отличие от людей, создающие  свои пары  на всю жизнь… На душе скребут кошки. Впервые Анне Михайловне не хочется идти домой… Дети уже давно живут своей взрослой жизнью, двое сыновей женаты, у обоих чудесные дети, младшая Арина тоже собирается замуж. Кричащая пустота в трёхкомнатной квартире усугубляла Анино горе, наверное, оно уже давно пришвартовалось к её сердцу, да только отмахивалась она от надвигающейся беды, безгранично веря в большую любовь. Ставший рассеянным муж часто о чём­то думал, не слыша вопросов жены, задерживался подолгу в гараже. Ложась спать, он отодвигался так далеко от Ани, что казалось ещё одно движение, и он рухнет на пол. Двуспальное одеяло в белом накрахмаленном пододеяльнике он противно делил рукой пополам, а тот хрустел, как холодный, колючий снег. Муж проталкивал одеяло между кроватями, будто проводил границу, за которой находится коварный враг, способный вероломно в любую минуту посягнуть на нерушимый суверенитет неприкосновенного государства, чтобы не дай Бог не оказаться рядом с женой и не соприкоснуться с её обнажённым телом. Границы эти безжалостно уничтожались по утрам женой, которая аккуратно заправляла кровать, помнившую преданное мужем их счастье  без границ… По ночам  Аня уходила в детскую, давясь горькими слезами. А однажды, вернувшись с работы, она поняла, что муж ушёл. Исчез, как трус без «прости и прощай»: об этом нагло кричали голо торчащие крючки в прихожей, понуро выглядывали стоптанные любимые тапочки мужа, будто извиняясь за плохой поступок владельца. Укоризненно смеялись, поглядывая на неё, молодые он и она со свадебной фотографии. Изо всех углов ехидно «пялилось» на неё предательство мужа. Аня как во сне прошла в зал, кинулась на осиротевший диван и громко зарыдала, обнятая поселившимся  одиночеством. Жуткую вереницу пустых и тоскливых дней она почти не помнит. Детям ничего не рассказывала, не хотелось терзать незаживающую  рану, да и неловко было говорить такое об отце. Узнав о случившемся, приехала родная тётя из соседнего города, не отпускала милую племянницу от себя ни на шаг, ведь, войдя  в  квартиру, она  оттащила  Аню  от  распахнутого окна, за которым бедная Анечка видела себя освободившейся от гнёта измены. Поддерживая и отвлекая Анюту, тётя оказалась тем спасением, которое бывает необходимым лекарством от одиночества и сердечной кручины. Несколько успокоившись, Аня принимает решение уехать к маме на Дальний Восток, чтобы поскорее исчезнуть из зоны одиночества. Поезд, громыхая качающимися вагонами, превращает в прах её печальные воспоминания. Монотонно напевая стучащими колёсами, несёт её навстречу  чужим и незнакомым местам, где нет человека, который ушёл из её жизни, как будто его и не было, оставив горечь разочарования и троих замечательных детей, доказательство их некогда большой, но разбитой  любви.

 

***

 
 

Не отрекаются,  любя…

 

 

Снег пушистыми лёгкими хлопьями без устали, с каким­то особым усердием собирался под окнами с решётками в высокий мягкий сугроб, напоминающий белоснежное пуховое одеяло. И Сашке нестерпимо хотелось забраться под это  укрытие, отгородившись от беды, которая навалилась на него совсем нежданно. Как в тумане всплывают эпизоды случившегося с ним в дороге, по пути из Улан­Удэ в Иркутск. Он возвращался от жены, которой приходилось  жить с сынишкой  у родителей, пока не готов их дом. Это были временные трудности, и Саня старался почаще наведываться к Жениным родителям, чтобы сын не забывал отца, помочь старикам по хозяйству, да и очень грустил по своей жене ­ весёлой, обаятельной  Женьке. Она хорошо пела, а их пение дуэтом всегда было в центре любой  вечеринки. Без них все застолья, походы оставались нудными и скучными. Сашка договорился с женой друга, что та  его заберёт при выезде из города. Добравшись на такси до нужного перекрёстка, он долго ждал машину. Саня уже начал сомневаться в серьёзности согласия Нинки, но старый «Жигулёнок» незаметно подкрался сзади, а Нинка, хохоча от удовольствия, махала ему рукой, садись, мол, и поехали, дорога не близкая. Её родители жили в пригороде бурятской столицы, и она часто наведывалась к ним, чуть ли не по два раза в месяц. Вечно лохматая, с длинной  рыжей чёлкой, она без умолку трещала о какой­то предстоящей встрече. Её неестественно радостные глаза, веселящиеся сами по себе,  светились настороженно и испуганно. «Торопится», ­ подумал Сашок и, согревшись от работающей печки, закрыл глаза. Навалилась дрёма. Разомлев, Саня, откинувшись, заснул крепким сном умаявшегося человека. Он  вспотел, чёрные, как у цыгана волосы, рассыпались весёлыми завитками. По­детски доверчиво, приоткрыв пухлые губы, Сашка безмятежно спал, не чувствуя беды, которая пристроилась совсем рядом. Нинка гнала и гнала без опаски и осторожности, как будто скрывалась или что­то прятала в багажнике этой развалюхи. На  заднем сиденье мирно покоилась видавшая виды грязная сумка, как у челноков в девяностые. Он и сам с такими не раз «мотался» в Китай, стараясь подобным образом подзаработать. Но на китайском гнилье у него коммерция строилась не лучшим образом, и он забросил мотания за шмотками, устроился водителем и стал, как ему казалось, успешно, без лишних заморочек, зарабатывать деньги. Жилка предпринимателя  в нём жила с самого детства, он с гордостью вспоминает, как смог сам купить себе в пятом классе велосипед на вырученные деньги от собранных им банок и бутылок, которые выбрасывались несметным количеством в мусорные ящики. Собранную стеклотару он без устали тщательно до блеска намывал и сверкающую чистотой с гордым видом сдавал в местный ОРС, откуда она опять отправлялась по назначению. Учился всегда успешно в школе, в институте, который почему­то так и не окончил, о нём везде говорили, что он смышленый и очень талантливый. На радость матери Санька даже окончил музыкальную школу, но и попадать в авантюрные истории он также имел особый  дар. Позавчера они с тестем хорошо посидели в гостях у дядьки его жены. Санька веселил всех игрой на гармошке. А уж если в его руки попадала гармонь, Саня  виртуозно раскрывался во всю ширь своей бесшабашной натуры.Меха, соединяясь в один сплошной ряд, заставляли Сашку падать на гармошку, он откидывал в сторону красивую цыганскую голову, будто замирал вместе с трёхрядкой. Отец, полный куража и гордости за талантливого зятя, перебрал лишку, и Санька повёз его домой на своей машине. Не нагулявшийся, изрядно выпивший Женькин батя решил, что они едут ещё в «одни гости» и, когда вошли к себе во двор, то крепко набравшийся тесть, увидев свою жену, которая без платка, в тапочках выскочила из дома за дровами, заорал: «А ты это чё тут делашь? А? Смотри­ка расходилась прям как хозяйка! А ну, марш в машину и домой! Дома бы так носилась, ёшкин кот!» Назавтра он сам вместе со всеми весело смеялся над собой, сокрушаясь: «Чё это тольки проклятая водка не делает с народом!» Поглазев по сторонам, обласкав взглядом пролетавшие мимо заснеженные деревья, покосившиеся домишки местных деревень, убаюканный песней мотора, улыбнувшись недавнему весёлому событию, Сашка снова впал в глубокий сон. Разбудил его рёв Нинки. Пронизывающий ветер выл, выгоняя тепло из машины. Перепуганная Нинка тараторила, что это не её, что это он зашёл с ней в машину, бросив на заднее сиденье. С кем он зашёл, и кого это он бросил на заднее сиденье – для Сани было страшной загадкой. Нинка, когда волновалась, с перепуга сразу же начинала косить левым глазом, заикаться и выть, как белуга. Сашку вытащили из автомобиля служители порядка, пиная и выражаясь далеко не литературным языком. При этом Санька думал, что ментам, наверное, преподают их науку на особенном, отличающимся от человеческого языка, жаргоне, сам он никогда  не ругался, и  его всегда коробила нецензурная брань. Оставаясь на морозе без куртки, стоя на свистящем ветру, ему хватило и пяти минут, чтобы разобраться в происшедшем. Наркотики! В сумке нашли наркотики, и по показаниям Нинки эта проклятая сумка в клеточку была его и, естественно, её содержимое тоже… Затолкнув подозреваемого «наркобарона » в ГАЗик с мигалками, Саньку доставили в местное отделение полиции, затем без лишних разбирательств отправили в Иркутск, где и было возбуждено уголовное дело на основании найденных наркотиков. Больше всего его тревожила мысль, что же будет с его милой Женечкой, сынком Димкой, матерью, которая не переживёт такого страшного горя. Он верил, всё образуется и будет доказано, что с этими чёртовыми наркотиками он не связан никаким образом… У него забрали документы, телефон, деньги, и он полностью был отрезан от жизни. Жена, потеряв Саню, начала обзванивать друзей, на машине которых уехал муж, но те как в воду канули. Женя подняла своими звонками Сашину маму, а та отыскала его друга Артёма, который обо всём  и рассказал матери. Жена, узнав о случившемся, тут же примчалась, простояв часы под окнами СИЗО. Вместе с Санькиной матерью Женька добилась защиты. Они­то знали, что Санька их, пусть бесшабашный, неудачливый, но заниматься глупостями, забыв о сыне, матери и единственной на свете любимой Женьке,  не способен, и с его стороны пойти на такое было сродни сумасшествию. Адвокат, видя с каким неистовством женщины добиваются справедливости, решил во что бы то ни стало докопаться до истины. Да и, беседуя с подзащитным, он был уверен, что факты подтасованы, а в печальных глазах парня явно прочитывалась искренность в даче показаний, ещё недоумение добавляла исчезнувшая Нинка с закадычным Сашкиным дружком. Всё говорило о том, что следствие ведётся не в том русле, и фактов преступления  против парня явно недостаточно для такого серьёзного обвинения. Женя каждое утро неизменно стояла на том же самом месте в шапке из рыжей лисы в красном пуховике. На фоне ослепительной белизны снега она  выглядела ярким огоньком, не дававший угаснуть Санькиной вере в себя, в неё, в их светлую любовь, которую, как оказалось, невозможно погасить никакими неприятностями. Над ним посмеивались, удивляясь, что и действительно его любовь, верная и бесстрашная, вон стоит за окном, обрамлённым потерянной свободой. Санька, прижавшись лбом к стеклу, любовался своей защитницей, не веря глазам, что его любят и ждут. «О любовь! Спасает мир – она! Всё в любви. И в ней одной спасенье и защита» ­ Так часто веселясь, налетая на Саньку в своём головокружительном танце, декламировала Женька любимые стихи Марины Цветаевой. На смену Жене приходила мама, она в отличие от невестки, стояла, окружённая печалью, шепча ласковые слова, молящие о справедливости. Слёзы застилали глаза, и она постоянно смахивала их варежками, выдавливая скривленную улыбку, мысленно умоляя его не унывать и держаться. Освобождение пришло неожиданно, нашли Нинку, она во всём призналась, и Сашке сразу стали понятны частые  поездки Нинки в Бурятию. Саньку освободили, выпустив домой без денег, паспорта и телефона. Впервые в жизни в нём рухнула вера в дружбу, ведь именно его лучший друг, с которым росли, вместе занимались боксом,  работали в одном пассажирском автотранспортном предприятии, в сговоре со своей женой оказался предателем.

 

 

 

Свобода «обняла» его падающим и тут же тающим последним зимним снегом. В воздухе носились первые свежие нотки весны. По обочинам дороги сползал грязный снег, откуда­-то издалека доносилось робкое щебетание первых гонцов весны...

 

 

 

 

Свобода «обняла» его тем же падающим и тут же тающим последним зимним снегом. В воздухе носились первые свежие нотки весны. По обочинам дороги сползал грязный снег, откуда-­то издалека доносилось робкое щебетание первых гонцов весны. Он по-­новому взглянул на этот снег, на появляющиеся и плавно исчезающие огромными кораблями облака, уносящие на своих прозрачных парусах всё то, что он успел пережить за  последние месяцы… Стащив с головы шапку, он  подбросил её, и она плавно приземлилась неподалёку от своего хозяина. Ветер, забравшись в густые кудри Сашки, разметал их в разные стороны, превращая его в озорного мальчишку, который, не слушаясь мамы, без шапки выбежал во двор, не боясь ни наказания, ни простуды! Вот она, воля! Оглянувшись на серое устрашающее здание, из которого ещё долго не вырвутся на эту самую волю  его случайные сокамерники. Он, подхватив шапку, быстро зашагал прочь от места, куда, не задумываясь о смысле жизни, люди попадают сами, а, порой, и так, как он ­ по воле злой судьбы… Его провожали затравленные завистливые взгляды, оставаясь за тусклыми зарешеченными окнами.  Попросив у прохожего сотовый, он позвонил маме, а затем Женьке, которая ликуя громко кричала: «Люблю тебя, мы едем за тобой с Димкой, стой там и жди нас!» Он способен ждать её вечность, чтобы видеть весёлые неунывающие глаза, зовущие надёжным светом, который в любом запутанном лабиринте выведет на верную тропу любви и счастья, а счастье только там, где любят нас, где верят нам.

 

 

 

Автограф № 3 (34) октябрь-декабрь 2012. Тема: ИСКУССТВО

 

 

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ
Ваше имя:  
Комментарий:  
Введите код:  
Фотопроекты
  От редакции
Человек словно полотно великого мастера, создается постепенно, с годами… Кому­-то необходимо 20 лет, кому-то 30, а кому-то и того больше… У человека формируется и свой «жанр», и своя «техника работы», и вырисовывается «формат» его жизни… И с каждым днем
ЛИДИЯ ЧАБАНЕЦ. Соло души.
Стоит сказать: «Она похожа на Мирей Матье» и сразу становится ясно, о ком идет речь! Коронная прическа – ее визитная карточка на протя­жении уже 15 лет! Лидия Чабанец – руководитель самого мощного в Нижневартовске культурного центра ­ Дворца Искусств дели
ТАТЬЯНА СЕМЁНОВА. Портрет женщины.
У бизнеса неженское лицо!» – Говорит она, но сама занимается им с 14 лет. И успешно справляется с этим, продолжая женскую династию банкиров. Женщина на руководящей должности в банке скорее исключение. И естественно, очень сложно, порой, бывает в этой сухо
ИГОРЬ КАРПУХИН. Танго с car-man.
23 декабря 2011 года в Нижневартовске начал свою работу официальный дилер Audi ­ АЦ Нижневартовск. И журнал «Автограф» не вправе лишать своих читателей зна­комства с человеком, который стоит у «руля» но­вого автосалона, Игорем Карпухиным.
СПОРНЫЙ ВОПРОС: Искусство отдыхать или всякибяки в меню.
Это редкость, когда в будний «горячий» рабочий день, они могут собраться вместе, чтобы просто поболтать и поиграть в бильярд, иначе говоря, душевно отдохнуть! Для журнала «Автограф» они сделали исключение! 4 руководителя крупных фирм нашего города, поброс
ГЕННАДИЙ САВИЦКИЙ. Скульптор желаний.
На столе перекидной календарь с фотографиями красивых девушек с идеальными формами. Кипа книг: здесь и профессиональные журналы – для работы, и томик с рассказами Довлатова – для души. На книгах силиконовый грудной имплантат – выставочный образец. В руках
Даруют небу свой цвет.
Современная наука нашла обоснование древним знаниям о светолечении. Установлено, что фильтры разного цвета усиливают работу одних фоторецепторов глаза и ослабляют другие, что, в свою очередь, меняет качество изображения. Это позволяет человеку воспринимат
Слишком молода, чтобы быть старой.
Легко быть красавицей со свежей сияющей кожей в 20 лет, но чтобы и в 40, и в 50 выглядеть хорошо, лучше начинать ухаживать за кожей уже с молодости, даже если зеркало еще не указывает на видимые проблемы. Быть счастливой и любимой, ощущать легкость и моло
Уроки обольщения или искусство быть лучшей.
Тонкими пальцами изящная фарфорово­белая рука поднимает крышечку чайничка и по комнате распространяется чарующий аромат. Ласково-­манящий взгляд из-­под идеально очерченных бровей пронизывает насквозь, сочные малиновые губы раскрываются в медовой улыбке.
Книга судеб. Основано на реальных событиях.
- Я люблю сидеть в гостиницах. В гостиницах не бывает скучно. Люди приходят и уходят. Здороваются и прощаются. Это и есть лучшие минуты в жизни. -­ Вы так считаете? ­- Наименее скучные, во всяком случае. А все, что между ними… Правда, большие гостин
 
© 2010 Все права защищены Журнал "Автограф"
email: LD-Avtograf@yandex.ru